Неточные совпадения
— Долго ли до греха? — говорили
отец и мать. — Ученье-то не
уйдет, а здоровья не купишь; здоровье дороже всего в жизни. Вишь, он из ученья как из больницы воротится: жирок весь пропадает, жиденький такой… да и шалун: все бы ему бегать!
Слесарша (
уходя).Не позабудь,
отец наш! будь милостив!
Она тоже не спала всю ночь и всё утро ждала его. Мать и
отец были бесспорно согласны и счастливы ее счастьем. Она ждала его. Она первая хотела объявить ему свое и его счастье. Она готовилась одна встретить его, и радовалась этой мысли, и робела и стыдилась, и сама не знала, что она сделает. Она слышала его шаги и голос и ждала за дверью, пока
уйдет mademoiselle Linon. Mademoiselle Linon
ушла. Она, не думая, не спрашивая себя, как и что, подошла к нему и сделала то, что она сделала.
Часу в первом утра он, с усилием раскрыв глаза, увидел над собою при свете лампадки бледное лицо
отца и велел ему
уйти; тот повиновался, но тотчас же вернулся на цыпочках и, до половины заслонившись дверцами шкафа, неотвратимо глядел на своего сына.
Он
ушел в свою комнату и стал размышлять о пределах власти родительской, о Лизавете Григорьевне, о торжественном обещании
отца сделать его нищим и, наконец, об Акулине.
Неохотно и немного поговорив о декабристах,
отец вскочил и
ушел, насвистывая и вызвав у Клима ревнивое желание проверить его слова. Клим тотчас вошел в комнату брата и застал Дмитрия сидящим на подоконнике.
— Довольно, Анна, — ворчал доктор, а
отец начал спорить с учителем о какой-то гипотезе, о Мальтусе; Варавка встал и
ушел, увлекая за собой ленту дыма сигары.
И быстреньким шепотом он поведал, что тетка его, ведьма, околдовала его, вогнав в живот ему червя чревака, для того чтобы он, Дронов, всю жизнь мучился неутолимым голодом. Он рассказал также, что родился в год, когда
отец его воевал с турками, попал в плен, принял турецкую веру и теперь живет богато; что ведьма тетка, узнав об этом, выгнала из дома мать и бабушку и что мать очень хотела
уйти в Турцию, но бабушка не пустила ее.
Этот парень все более не нравился Самгину, весь не нравился. Можно было думать, что он рисуется своей грубостью и желает быть неприятным. Каждый раз, когда он начинал рассказывать о своей анекдотической жизни, Клим, послушав его две-три минуты, демонстративно
уходил. Лидия написала
отцу, что она из Крыма проедет в Москву и что снова решила поступить в театральную школу. А во втором, коротеньком письме Климу она сообщила, что Алина, порвав с Лютовым, выходит замуж за Туробоева.
Жарким летним вечером Клим застал
отца и брата в саду, в беседке;
отец, посмеиваясь необычным, икающим смехом, сидел рядом с Дмитрием, крепко прижав его к себе; лицо Дмитрия было заплакано; он тотчас вскочил и
ушел, а
отец, смахивая платком капельки слез с брюк своих, сказал Климу...
— Я стал воздерживаться, надоело, — ответил Макаров. — Да и Лютов после смерти
отца меньше пьет. Из университета
ушел, занялся своим делом, пухом и пером, разъезжает по России.
Самгин снова почувствовал, что этот — хуже, страшнее, чем
отец; в этом есть что-то жуткое, от чего горло сжимает судорога. Он быстро
ушел, заботясь, чтоб Елизавета Львовна не заметила его.
— Ну, я —
ухожу. Спасибо… за внимание. Родился я до того, как
отец стал трактирщиком, он был грузчиком на вагонном дворе, когда я родился. Трактир он завел, должно быть, на какие-то темные деньги.
Самгин лежал на диване, ему очень хотелось подробно расспросить Агафью о Таисье, но он подумал, что это надобно делать осторожно, и стал расспрашивать Агафью о ее жизни. Она сказала, что ее
отец держал пивную, и, вспомнив, что ей нужно что-то делать в кухне, — быстро
ушла, а Самгин почувствовал в ее бегстве нечто подозрительное.
Мальчики
ушли. Лидия осталась, отшвырнула веревки и подняла голову, прислушиваясь к чему-то. Незадолго пред этим сад был обильно вспрыснут дождем, на освеженной листве весело сверкали в лучах заката разноцветные капли. Лидия заплакала, стирая пальцем со щек слезинки, губы у нее дрожали, и все лицо болезненно морщилось. Клим видел это, сидя на подоконнике в своей комнате. Он испуганно вздрогнул, когда над головою его раздался свирепый крик
отца Бориса...
Он решился к нему ехать и даже выйти в отставку, если болезненное состояние
отца потребует его присутствия. Товарищи, заметя его беспокойство,
ушли. Владимир, оставшись один, написал просьбу об отпуске, — закурил трубку и погрузился в глубокие размышления.
Получив желаемое, я
ушел к себе, и только сел за стол писать, как вдруг слышу голос
отца Аввакума, который, чистейшим русским языком, кричит: «Нет ли здесь воды, нет ли здесь воды?» Сначала я не обратил внимания на этот крик, но, вспомнив, что, кроме меня и натуралиста, в городе русских никого не было, я стал вслушиваться внимательнее.
Вот
отец Аввакум, бледный и измученный бессонницей, вышел и сел в уголок на кучу снастей; вот и другой и третий, все невыспавшиеся, с измятыми лицами. Надо было держаться обеими руками: это мне надоело, и я
ушел в свой любимый приют, в капитанскую каюту.
Меньшой сын, как узнал, что у него ничего не будет,
ушел в чужие страны и выучился мастерствам и наукам, а старший жил при
отце и ничему не учился, потому что знал, что будет богат.
Алеша немедленно покорился, хотя и тяжело ему было
уходить. Но обещание слышать последнее слово его на земле и, главное, как бы ему, Алеше, завещанное, потрясло его душу восторгом. Он заспешил, чтоб, окончив все в городе, поскорей воротиться. Как раз и
отец Паисий молвил ему напутственное слово, произведшее на него весьма сильное и неожиданное впечатление. Это когда уже они оба вышли из кельи старца.
Я, разумеется, и не претендовала на его частые визиты, зная, сколько у него теперь и без того хлопот, — vous comprenez, cette affaire et la mort terrible de votre papa, [вы понимаете, это дело и ужасная смерть вашего
отца (фр.).] — только вдруг узнаю, что он был опять, только не у меня, а у Lise, это уже дней шесть тому, пришел, просидел пять минут и
ушел.
— А коли Петру Александровичу невозможно, так и мне невозможно, и я не останусь. Я с тем и шел. Я всюду теперь буду с Петром Александровичем:
уйдете, Петр Александрович, и я пойду, останетесь — и я останусь. Родственным-то согласием вы его наипаче кольнули,
отец игумен: не признает он себя мне родственником! Так ли, фон Зон? Вот и фон Зон стоит. Здравствуй, фон Зон.
— Земли у нас, барин, десятина на душу. Держим мы на три души, — охотно разговорился извозчик. — У меня дома
отец, брат, другой в солдатах. Они управляются. Да управляться-то нечего. И то брат хотел в Москву
уйти.
— А мне с кухарками и кучерами бывало весело, а с нашими господами и дамами скучно, — рассказывала она. — Потом, когда я стала понимать, я увидала, что наша жизнь совсем дурная. Матери у меня не было,
отца я не любила и девятнадцати лет я с товаркой
ушла из дома и поступила работницей на фабрику.
Когда же
отец не только не послушался, но разбранил его, он
ушел из дома и перестал пользоваться средствами
отца.
Он был в их глазах пустой, никуда не годный, ни на какое дело, ни для совета — старик и плохой
отец, но он был Пахотин, а род Пахотиных
уходит в древность, портреты предков занимают всю залу, а родословная не укладывается на большом столе, и в роде их было много лиц с громким значением.
— Нет, как же, я знаю очень много. Вы были служанкою, — в последнее время у актрисы N.; когда она вышла замуж, вы отошли от нее; чтоб
уйти от
отца ее мужа, поступили в магазин N., из которого перешли к нам; я знаю это со всеми подробностями.
— Я готовилась умереть, не думая об
отце, и вы не понимаете этого! С этой минуты все Кончено между нами, — сказала она и быстро
ушла из комнаты.
— Передай это… Тыбурцию… Скажи, что я покорнейше прошу его, — понимаешь?.. покорнейше прошу — взять эти деньги… от тебя… Ты понял?.. Да еще скажи, — добавил
отец, как будто колеблясь, — скажи, что если он знает одного тут… Федоровича, то пусть скажет, что этому Федоровичу лучше
уйти из нашего города… Теперь ступай, мальчик, ступай скорее.
Я этого не захотел, простился с
отцом и матерью и
ушел странствовать.
У царя было два сына. Царь любил старшего и отдал ему все царство. Мать жалела меньшего сына и спорила с царем. Царь на нее за то сердился, и каждый день была у них из-за этого ссора. Меньший царевич и подумал: «Лучше мне
уйти куда-нибудь», — простился с
отцом и матерью, оделся в простое платье и пошел странствовать.
Не было мне ни поощрений, ни рассеяний;
отец мой был почти всегда мною недоволен, он баловал меня только лет до десяти; товарищей не было, учители приходили и
уходили, и я украдкой убегал, провожая их, на двор поиграть с дворовыми мальчиками, что было строго запрещено.
Опрыскавши комнату одеколоном,
отец мой придумывал комиссии: купить французского табаку, английской магнезии, посмотреть продажную по газетам карету (он ничего не покупал). Карл Иванович, приятно раскланявшись и душевно довольный, что отделался,
уходил до обеда.
В Лужниках мы переехали на лодке Москву-реку на самом том месте, где казак вытащил из воды Карла Ивановича.
Отец мой, как всегда, шел угрюмо и сгорбившись; возле него мелкими шажками семенил Карл Иванович, занимая его сплетнями и болтовней. Мы
ушли от них вперед и, далеко опередивши, взбежали на место закладки Витбергова храма на Воробьевых горах.
Аня(задумчиво). Шесть лет тому назад умер
отец, через месяц утонул в реке брат Гриша, хорошенький семилетний мальчик. Мама не перенесла,
ушла,
ушла без оглядки… (Вздрагивает.) Как я ее понимаю, если бы она знала!
Это было преступление без заранее обдуманного намерения: однажды вечером мать
ушла куда-то, оставив меня домовничать с ребенком; скучая, я развернул одну из книг отчима — «Записки врача» Дюма-отца — и между страниц увидал два билета — в десять рублей и в рубль.
Велел ей что-то
отец. Убежала и опять пришла, принесла кувшинчик жестяной. Подала воду, сама села на корточки, вся изогнулась так, что плечи ниже колен
ушли. Сидит, глаза раскрыла, глядит на Жилина, как он пьет, как на зверя какого.
Уходя, она прибавила, что Лизавета Прокофьевна сегодня в адском расположении духа, но что всего страннее, что Аглая перессорилась со всем семейством, не только с
отцом и матерью, но даже с обеими сестрами, и что «это совсем нехорошо».
«Ну,
ушла к
отцу, что же из этого? — раздумывал Галактион. — Ну, будут дети расти у дедушки, что же тут хорошего? Пьянство, безобразие, постоянные скандалы. Ах, Серафима, Серафима!»
В качестве большой, Устенька могла теперь
уходить из дому одна и бывала у
отца ежедневно. Когда она объяснила ему, в чем дело, старик задумался.
Когда Галактион
ушел, Устенька напала на
отца с необыкновенным азартом.
И было у них намеренье Настю сватать; только она, зная за собой тайный грех, не захотела того и
отцу сказала напрямки, что
уйдет в кельи жить, а не удастся, так себя опозорит и родительский дом: начнет гулять со всяким встречным.
Только что
ушли Марко Данилыч с Дуней от Дорониных, воротился с почты Дмитрий Петрович. Прочитали письмо меркуловское и разочли, что ему надо быть дня через три, через четыре. Такой срок Лизавете Зиновьевне показался чересчур длинным, и навернулись у ней на глазах слезы. Заметил это
отец и шутливо спросил...
Что-то с ним?» — думала она и с нетерпением ждала
отца, чтоб
уйти поскорей от Дорониных и замкнуться в своей горенке с Аграфеной Петровной.
— Прощайте, матушка. Кланяйтесь
отцу Прохору. Скажите ему, чтобы до Ивана Богослова непременно приготовился к перестройке дома, — говорил,
уходя из поповского дома, Андрей Александрыч.
— Нет, друг, нет… Уж извини… Этого я сделать никак не могу. Хоть монастырь наш и убогий, а без хлеба без соли из него не
уходят. Обедня на исходе, отпоют, и тотчас за трапезу. Утешай гостя,
отец Анатолий, угости хорошенько его, потчуй скудным нашим брашном. Да мне ж надо к господам письмецо написать… Да вели,
отец Анатолий, Софрония-то одеть: свитку бы дали ему чистую, подрясник, рясу, чоботы какие-нибудь. Не годится в господском доме в таком развращении быть.
— Отдохните немножко, выедете под утро, — молвил на то
отец Прохор. — Дня три либо четыре Авдотье Марковне надо будет с делами управиться. Ведь она в одном платьице из барского дома
ушла. Хорошо еще, что деньги-то были при ней.
А тоска так и разливается по бледному лицу ее. Так и гложет у ней сердце… То
отец мерещится, то Самоквасов не сходит с ума.
Уйти хочется, одной остаться, но Варенька ни на шаг от нее.
С этими словами она выбежала из девичьей и нажаловалась матушке. Произошел целый погром. Матушка требовала, чтоб Аннушку немедленно
услали в Уголок, и даже грозилась отправить туда же самих тетенек-сестриц. Но благодаря вмешательству
отца дело кончилось криком и угрозами. Он тоже не похвалил Аннушку, но ограничился тем, что поставил ее в столовой во время обеда на колени. Сверх того, целый месяц ее «за наказание» не пускали в девичью и носили пищу наверх.
— Не тебя корят, так и молчи! — на всю горницу закричала Устинья Московка. — Знаю я, знаю, кому понадобилось из обители меня спехом
услать!.. Знаю!.. Нечего ухмыляться-то, Прасковья Патаповна!.. Что богатого
отца дочь, так думаешь, что перед тобой все молчать должны… Нет, сударыня, не на такую напала!.. Обожжешься!..